О человеческой ценности, потребности во внимании и праве быть неинтересной.
Я долго пыталась понять, почему отсутствие интереса со стороны других людей может быть настолько болезненным.
Почему, когда человек не откликается, не проявляет любопытства, не стремится продолжить общение, это переживается как нечто большее, чем просто отсутствие взаимного интереса? Почему чужое равнодушие способно вызывать сомнения в себе?
В какой-то момент я обнаружила, что за этими переживаниями стоит убеждение, которое долгое время определяло моё отношение к себе.
Причём интересной не только другим людям, но и самой себе.
И это оказалось гораздо более существенным открытием, чем вопрос о том, почему кто-то не обращает на меня внимания.
В моём восприятии долгое время существовала связь между тремя понятиями: человеческой ценностью, интересностью человека и интересностью его деятельности. Я воспринимала их почти как единое целое.
Если я занимаюсь чем-то интересным, значит, я интересный человек.
Если я интересный человек, значит, я представляю ценность.
А если я ничего особенного не делаю, ничем не выделяюсь, не вызываю интереса?
Что тогда?
И здесь обнаружилась подмена. Я оценивала собственную человеческую ценность через характеристики, которые по своей природе изменчивы.
Интересность зависит от множества обстоятельств. От вкусов, предпочтений, опыта, состояния, контекста. От того, кто смотрит, что именно видит и что для него сейчас важно. Даже собственная интересность для самой себя может меняться. Сегодня я увлечена своей идеей, завтра она кажется мне обыкновенной.
Так человеческая ценность превращается в величину, которую необходимо постоянно подтверждать.
И тогда стремление быть интересной перестаёт быть просто удовольствием или естественным желанием делиться собой с миром. Оно становится необходимостью.
Именно этот вопрос позволил мне увидеть, что дело не только в окружающих.
Можно получать внимание, признание, комплименты, интерес со стороны других людей и при этом продолжать сомневаться в собственной ценности. Потому что главным условием остаётся собственная оценка себя.
Мне самой необходимо считать себя интересной. Заниматься чем-то особенным. Иметь необычные мысли. Создавать что-то достойное внимания. Быть человеком, о котором мне самой интересно рассказывать.
Но что происходит в дни, когда ничего особенного не случается?
Неужели моя человеческая ценность становится меньше оттого, что сегодня я не представляю особенного интереса даже для самой себя?
Этот вопрос помог мне увидеть, насколько глубоко я связывала право чувствовать себя ценной с необходимостью быть особенной. И одновременно — насколько эта связь условна.
В моей жизни есть множество людей, которые мне совершенно неинтересны. Мне не хочется с ними общаться, узнавать подробности их жизни, следить за тем, чем они занимаются.
Но означает ли это, что я считаю их менее ценными людьми? Конечно, нет.
Я могу признавать человеческое достоинство другого человека, уважать его право жить собственной жизнью и при этом не испытывать к нему личного интереса. Мне может быть неинтересно дело, которым занимается человек — это не означает, что мне неинтересен сам человек. Но даже если мне неинтересен и сам человек, его человеческая ценность от этого не уменьшается.
Мой интерес к человеку определяет степень моего участия в отношениях с ним, но не определяет его человеческую ценность.
Мой интерес влияет на мой выбор, на моё поведение, на то, сколько времени и внимания я готова уделять человеку. Но он не даёт мне оснований считать одного человека более достойным человеческого уважения, чем другого.
И если это справедливо по отношению к другим людям, почему я делала исключение для себя?
Я увидела, что всё сказанное работает и в обратную сторону. Другому человеку может быть неинтересно то, чем я занимаюсь. Мои мысли могут не вызывать у него любопытства. Мои фотографии могут не привлекать внимания. Мои тексты могут оставаться непрочитанными. Моё предложение о сотрудничестве может не заинтересовать. И даже я сама могу быть ему неинтересна.
Но что именно это говорит обо мне? Только то, что в данном случае интереса не возникло. Это не означает, что со мной что-то не так. Не означает, что я недостаточно интересна вообще. И тем более не означает, что моя человеческая ценность стала меньше.
Отсутствие интереса ко мне — это отсутствие интереса. А не свидетельство отсутствия моей ценности.
На уровне рассуждения это кажется очевидным. Но эмоционально такое разделение меняет очень многое. Раньше отсутствие отклика могло восприниматься как оценка меня самой. А теперь я могу видеть в нём конкретный факт отношений между двумя людьми.
Ни один из этих вариантов не делает нас более или менее ценными людьми.
При этом я не хочу превращать новое понимание в требование перестать чувствовать боль.
Отсутствие интереса со стороны значимого человека действительно может ранить. Мне может хотеться внимания, участия, близости, взаимности. Я могу огорчаться, когда этого не происходит. Могу переживать разочарование, грусть, одиночество.
Но теперь я разделяю два разных переживания.
Я могу хотеть, чтобы конкретный человек заинтересовался мной. Могу сожалеть, что этого не произошло.
Чужой выбор превращается в вывод обо мне как о человеке.
Это принципиально разные вещи.
Мне может быть больно от отсутствия взаимности, и при этом моя человеческая ценность остаётся неизменной.
Если интерес другого человека не определяет мою ценность, то и мой интерес не определяет его ценность. А значит, я могу позволить себе выбирать отношения, исходя из собственного желания.
Здесь возникает тонкий момент. Другой человек тоже может связывать собственную ценность с тем, насколько он интересен окружающим. И тогда моё отсутствие интереса может причинить ему боль.
Но если я начну изображать интерес, то фактически соглашусь с той самой установкой, от которой освобождаюсь сама: будто человеческую ценность необходимо постоянно подтверждать чужим вниманием.
Я не могу прожить за него его отношение к собственной ценности. И мне не нужно отказываться от свободы собственного выбора, чтобы поддерживать чужое ощущение значимости.
Уважение к человеку и интерес к нему — разные вещи. Их разделение даёт свободу нам обоим.
Человеческая ценность и ценность того, что человек создаёт, — тоже разные понятия.
Я могу написать текст, который окажется интересным одному человеку и совершенно бесполезным другому. Могу предложить услугу, за которую кто-то готов заплатить, а кто-то нет. Могу создать фотографию, которая вызовет восхищение, или фотографию, на которую никто не обратит внимания.
Такие оценки помогают мне развиваться, понимать интересы других людей, совершенствовать свои навыки, принимать решения. Но оценка результата моей работы не является оценкой меня как человека.
Мою работу можно оценивать. Мою человеческую ценность не нужно устанавливать.
Именно поэтому мне стала особенно близка идея отношений, основанных на свободном обмене.
В этом есть простота, ясность и свобода.
Эти размышления совпали с моими экспериментами в социальных сетях. Я стала больше делиться мыслями, фотографиями, голосом, наблюдениями. И одновременно исследовать собственное отношение к тому, как люди реагируют на мои публикации.
Я могу хотеть отклика. Могу исследовать, какие формы лучше работают. Могу стремиться к аудитории, сотрудничеству, профессиональному признанию. Но мне больше не требуется превращать каждый результат в ответ на вопрос, насколько я ценна.
Отсутствие внимания становится информацией. Присутствие внимания — тоже. И ни то ни другое не определяет меня целиком.
В конце концов я обнаружила, что всё это время в центре моего внимания находился один вопрос: насколько я интересна? Интересна ли я другим людям? Интересно ли то, что я делаю? Достаточно ли я необычна? Есть ли во мне что-то достойное внимания?
Но теперь этот вопрос постепенно уступает место другому: а что интересно мне?
Я могу быть интересной для других людей. Могу вызывать восхищение, любопытство, симпатию. Могу быть замеченной. А могу оставаться вне чьего-то внимания. Но моё собственное право интересоваться жизнью от этого не зависит.
Интересность перестаёт быть обязательным условием ощущения собственной ценности. Она становится одним из возможных следствий того, как я живу.
Я начинала это исследование с болезненного переживания чужого равнодушия. А пришла к пониманию, что проблема была глубже: я сама долгое время связывала собственную человеческую ценность с необходимостью быть интересной. Другим людям. И самой себе. И потому любое отсутствие интереса могло восприниматься как угроза.
Теперь я разделяю то, что раньше смешивала:
Они могут пересекаться, влиять друг на друга, меняться со временем. Но ни одно из них не определяет мою человеческую ценность.
Могу даже сама себе временами казаться скучной.
И во всех этих состояниях я остаюсь человеком, чья ценность не нуждается в доказательствах.
Мне больше не нужно быть интересной, чтобы чувствовать себя ценной.
И другим людям не нужно быть интересными мне, чтобы я признавала их человеческую ценность.
А значит, теперь у меня появляется свобода
Не ради подтверждения собственной значимости.
А потому что мне интересно жить.